Томас Гарди. Возвращение на родину - ГЛАВА IX
70 >
преступлений, за которые пострадали невинные; укрываясь от закона, они не
могут укрыться от собственной совести и берутся за это ремесло во искупление
своих грехов. А иначе зачем бы они его выбрали? В данном случае такой вопрос
был особенно уместен. Ибо охряник, появившийся в этот вечер на Эгдонской
пустоши, представлял собой яркий пример бессмысленной жертвы: тут красота и
привлекательность пошли на создание уродства, хотя для этой цели в равной
мере годилось бы и безобразие. В сущности, единственной его отталкивающей
чертой была окраска. Без нее это был бы очень приятный собой, славный
деревенский парень. Наблюдатель, достаточно проницательный, пожалуй,
склонился бы к мысли, отчасти справедливой, что он отказался от прежнего
своего положения просто потому, что утратил к нему интерес. А приглядевшись
внимательнее, вероятно, уяснил бы себе и основные черты его характера -
добродушие и сметливость, живую и острую, но чуждую лукавства.
Сейчас, штопая чулок, он сидел с посуровевшим от напряженной мысли
лицом. Потом это выражение сменилось более мягким, и, наконец, лицо его
осветилось грустной нежностью, как тогда, когда он в сумерках шел за своим
фургоном по большой дороге. Вскоре игла его остановилась. Он отложил чулок,
поднялся и снял с крючка в углу небольшой кожаный мешочек. В этом мешочке,
вместе со всякой мелочью, хранился маленький плоский пакет в оберточной
бумаге; края его были истертые и слипшиеся, - видно, его часто развертывали
и снова бережно складывали. Охряник опять сел на свой трехногий табурет -
один из тех, что употребляют при дойке коров, и единственное седалище в его
фургоне, - вынул из пакета старое письмо, разгладил его. Когда-то это письмо
было написано на белой бумаге, но она давно уже стала бледно-красной, и
черные строчки выделялись на ней, как голые веточки зимней изгороди на алом
закатном небе. В конце письма стояла дата - два года назад - и подпись:
"Томазин Ибрайт". Вот что было в нем написано:
"Дорогой Диггори Венн! Вопрос, который ты мне задал, когда нагнал меня
возле пруда, был для меня такой неожиданностью, что, боюсь, я не сумела
толком ответить. Если бы тетя меня не встретила, я, конечно, сразу бы все
объяснила, но тут уж не было времени. И с тех пор я все беспокоюсь; не хочу
тебя огорчать, но, боюсь, придется, потому что сейчас я скажу совсем не то,
что тебе тогда показалось. Диггори, я не могу выйти за тебя замуж и не могу
позволить, чтобы ты называл меня своей милой. Право же, это нельзя, Диггори.