Томас Гарди. Возвращение на родину - ГЛАВА IV
33 >
- Да мы еще раньше встречались, когда я мальчишкой у отца жил, -
после-то я взялся за это ремесло и уехал. Ну, она попросила ее подвезти - и
вдруг упала без чувств. Я ее поднял и уложил в фургоне, там она и сейчас.
Очень плакала, но ничего не сказала, только - что сегодня утром должна была
венчаться. Я ее уговаривал поесть, да она не могла и под конец уснула.
- Я хочу сейчас же ее видеть, - воскликнула миссис Ибрайт, устремляясь
к фургону.
Охряник поспешил вперед с фонарем и, войдя первым, помог миссис Ибрайт
подняться. Сквозь растворенную дверцу она увидела в дальнем конце фургона
импровизированное ложе, вокруг которого было развешено все, что в хозяйстве
охряника могло служить занавесью, - очевидно, для того, чтобы предохранить
от соприкосновения с краской. На узенькой койке лежала девушка, укрытая
плащом. Она спала. Свет от фонаря упал на ее лицо.
Светлое, милое лицо - кроткое лицо деревенской девушки - покоилось в
гнездышке из вьющихся каштановых волос. Не красавица в обычном смысле слова,
но и не просто хорошенькая, она была где-то на полпути между той и другой. И
хотя глаза ее были закрыты, легко было себе представить, как они просияют,
открывшись, и станут средоточием всех разбросанных кругом отблесков.
Основным тоном лица была радостная надежда, но сейчас поверх этой основы,
как некое чужеродное вещество, лежал налет тревоги и печали. Печаль была
столь недавней, что не успела отнять у этого лица юную свежесть и пока лишь
облагораживала то, что в дальнейшем могла уничтожить. Алость губ не успела
поблекнуть, наоборот, казалась еще ярче от отсутствия обычно соседствующего
с ней, но менее прочного румянца щек. Временами губы ее приоткрывались с
тихим ропотом невнятных слов. В ее прелести было что-то родственное
мадригалу, - казалось, представать людям она должна всегда в ореоле рифм и
гармонии.
Одно, во всяком случае, было ясно - нескромно было бы разглядывать ее
такую, как сейчас. Охряник, должно быть, это почувствовал, потому что, когда
миссис Ибрайт склонилась над ней, он отвел глаза с деликатностью, очень его
красившей. И спящая, наверно, это ощутила, потому что в следующий миг
открыла глаза.
Губы ее дрогнули, в лице мелькнула радость, потом сомненье. Все ее
мысли и обрывки мыслей обозначались с предельной четкостью в этой бегущей
смене выражений; казалось, вся ее наивная, бесхитростная жизнь струится
сквозь нее, открытая взгляду, как прозрачный до дна ручей. Она мгновенно