Томас Гарди. Возвращение на родину - ГЛАВА III
16 >
сейчас поселяне, следует видеть прямое наследие друидических ритуалов и
саксонских похоронных обрядов, а вовсе не воспоминание народа о Пороховом
заговоре.
А кроме того, осенью всякого тянет разжечь костер. Это естественное
побуждение человека в ту пору, когда во всей природе прозвучал уже сигнал
гасить огни. Это бессознательное выражение его непокорства, стихийный бунт
Прометея против слепой силы, повелевшей, чтобы каждый возврат зимы приносил
непогоду, холодный мрак, страдания и смерть. Надвигается черный хаос, и
скованные боги земли возглашают: "Да будет свет!"
Яркие блики и черные как сажа тени, падая на лица и одежду стоявших
вокруг людей, придавали всей этой сцене чисто дюреровскую резкую
выразительность. Но уловить подлинный склад каждого лица, так сказать, его
постоянный нравственный облик, было невозможно, - быстрые языки пламени
взвивались, кивали, разлетались в воздухе, пятна теней и хлопья света
беспрестанно меняли место и форму. Все было неустойчиво - трепетно, как
листва, и мимолетно, как молния. Впадины глазниц, только что глубокие и
пустые, как в голом черепе, вдруг до краев наливались блеском; худая щека
миг назад была темным провалом, теперь она сияла, изменчивый луч то углублял
морщины, то совершенно их сглаживал. Ноздри казались черными колодцами, жилы
на старческой шее - позолоченным лепным орнаментом, то, что по природе своей
было лишено лоска, вдруг покрывалось глазурью, а блестящие предметы,
например, серп для резки дрока в руках у одного из поселян, становились
прозрачны, как стекло; глаза вспыхивали, словно фонарики. Те, кого природа
наделила сколько-нибудь необычной внешностью, превращались в уродов, уроды -
в чудовищ, ибо все было доведено до крайности.
Возможно поэтому, что лицо старика, которого веселый огонь тоже выманил
на вершину, вовсе не состояло из одного только носа и подбородка, как это
казалось. Он стоял у самого костра, нежась в тепле, словно у печки, и
длинным пастушеским посохом подгребал в огонь разбросанные вокруг остатки
хвороста. Иногда он поднимал глаза, измеряя высоту пламени и следя за
полетом искр, которые тоже взвивались вверх в токе горячего воздуха и
уплывали в темноту. Яркий свет и оживляющее тепло мало-помалу привели его в
веселое настроение, а потом и в восторг. С посохом в руке он принялся в
одиночку выплясывать жигу, отчего гроздь медных печаток на цепочке,
свисавшей из-под его жилета, сверкала и раскачивалась, как маятник. Он даже