Томас Гарди. Возвращение на родину - ГЛАВА I
146 >
- это "что он делает?", значит, чувствуют, что его не застанешь, как многих
из нас, за тем, что он не делает ничего особенного. Было, значит, у все t
неопределенное ощущение, что он уже вторгся в какую-то непривычную для них
область, то ли хорошую, то ли дурную. Причем все вслух благочестиво
надеялись, что он добьется успеха, а втайне веровали, что он наломает дров.
Пять-шесть зажиточных фермеров, которым случалось на обратном пути с рынка
заезжать в своих таратайках к "Молчаливой женщине", хотя сами и не Эгдонцы,
однако очень любили поговорить на эту тему. Да и как им было не затронуть
ее, пока они отдыхали, посасывая свои длинные чубуки и поглядывая в окно на
вересковые склоны? В отроческие свои годы Клайм был так тесно вплетен в
жизнь вересковой пустоши, что почти невозможно было глядеть на нее и не
вспомнить о нем. И вот рассказы возобновлялись: если Клайм сейчас где-то там
приобретает богатство и известность, тем лучше для него; если ему суждено
быть трагической фигурой, тем лучше для рассказа.
Надо сказать, что Ибрайт приобрел известность, и даже непомерно
большую, еще раньше, чем уехал из дому. "Плохо, когда твоя слава опережает
твои возможности", - сказал испанский иезуит Грациан. В шесть лет Клайм
загадал библейскую загадку: "О ком из мужчин известно, что он первый на
земле стал носить брюки?" - и весь Эгдон рукоплескал ему. В семь лет он
написал "Битву при Ватерлоо" соком черной смородины и пыльцой тигровых
лилий, за неимением акварели. И благодаря этому к двенадцати годам он уже,
по крайней мере, на две мили кругом прослыл художником и ученым.
Но если слава человека распространилась на три или четыре тысячи ярдов,
а слава других ему подобных за то же время всего на шестьсот или восемьсот
ярдов, то уж, значит, в нем что-то есть! Возможно, конечно, что слава
Клайма, как и слава Гомера, кое в чем зависела от случайных обстоятельств,
но так или иначе, а славен он был.
Он вырос, и ему помогли стать на ноги. Судьба, эта охотница до шуток,
сделавшая Клайва в начале его жизни писцом, Гэя - торговцем льняными
товарами, Китса - врачом и еще тысячи других чем-нибудь столь же мало для
них подходящим, этого мечтательного и аскетического сына вересковых
просторов присадила к ремеслу, в котором все заботы и помышления были
связаны с нарочитыми символами тщеславия и потворства своим страстям.
Подробности этого выбора профессий излагать не стоит. Когда умер отец