Томас Гарди. Возвращение на родину - ГЛАВА I
145 >
МОЯ УМ ЕСТЬ ЦАРСТВО ДЛЯ МЕНЯ
В лице Клайма Ибрайта смутно угадывался типический облик человека
будущего. Если для нас настанет еще пора классического искусства, тогдашние
Фидии будут создавать именно такие лица. Взгляд на жизнь как на что-то, с
чем приходится мириться, сменивший прежнее упоение бытием, столь заметное в
ранних цивилизациях, взгляд этот в конце концов, вероятно, так глубоко
внедрился в самое существо передовых народов, что его отражение в их
внешности станет новой отправной точкой для изобразительного искусства. Уже
сейчас многие чувствуют, что человек, который живет так, что не изменяется
ни единая линия его черт, который не ставит где-нибудь на себе метку
духовных сомнений и тревог, слишком далек от современной восприимчивости,
чтобы его можно было считать современным человеком. Великолепные физически
мужчины - слава человеческого рода, когда он был юным, - теперь уже почти
анахронизм; и почем знать, быть может, физически великолепные женщины рано
или поздно тоже станут анахронизмом.
Суть, по-видимому, в том, что долгий ряд разрушающих иллюзии столетий в
корне подорвал эллинскую - или как еще ее назвать - идею жизни. То, о чем
греки смутно догадывались, мы теперь знаем точно; то, что их Эсхилы
постигали мощью своего воображения, наши дети чувствуют инстинктивно.
Старомодные восторги перед мудрым устройством мира становятся все менее
возможны по мере того, как мы обнаруживаем изъяны в естественных законах и
видим иной раз, в какую маету повергнут человек их действием.
Облик, воплощающий в себе идеалы, основанные на этом новом восприятии
мира, будет, вероятно, сроден облику Ибрайта. Его лицо приковывало внимание
не как картина, а как страница текста - не тем, каким оно было, а тем, о чем
оно рассказывало. Черты его были привлекательны как символы, - так звуки,
сами по себе обыденные, становятся приятны в речи, и формы, сами по себе
простые, становятся интересны в письме.
Еще мальчиком он подавал надежды; все от него чего-то ждали. Чего
именно, было неясно. Либо он мог как-то необыкновенно преуспеть, либо столь
же необыкновенно осрамиться. Одно можно было сказать с уверенностью - он не
останется мирно прозябать в тех же условиях, в каких родился.
Поэтому всякий раз, как какой-нибудь добрый Эгдонец случайно в
разговоре упоминал его имя, собеседник тотчас же откликался: "А, Клайм
Ибрайт! Что он теперь делает?" А уж если первое, что спрашивают о человеке,