Томас Гарди. Возвращение на родину - ГЛАВА VI
119 >
ОНИ ВСТРЕЧАЮТСЯ ЛИЦОМ К ЛИЦУ
В комнате еще раньше все было переставлено для танцев - большой дубовый
стол был отодвинут к камину и загораживал его, словно бруствер. По обоим
концам стола, позади него и в каминной нише сидели гости, многие еще
раскрасневшись и запыхавшись после пляски; среди них Юстасия бегло отметила
несколько знакомых лиц - это были зажиточные хозяева из мест за пределами
Эгдонской пустоши. Как она и ожидала, Томазин нигде не было видно, и Юстасия
вспомнила, что, когда они подходили к дому, в одном из верхних окон горел
свет, - очевидно, в комнате Томазин. Со стула в глубине ниши торчал нос,
подбородок, руки, колени и носки сапог, а когда она вгляделась, эти
разрозненные элементы объединились в фигуру дедушки Кентла; он помогал
иногда миссис Ибрайт в саду и поэтому оказался в числе приглашенных. Из
торфяной Этны у его ног поднимался дым, вился по дымооборотам, ударялся о
ящик с солью и исчезал среди подвешенной для копчения грудинки. Но тут нечто
иное приковало к себе взгляд Юстасии. По другую сторону камина стоял
служивший вместо дивана большой деревянный ларь с высокой спинкой -
необходимое дополнение к этим старинным каминам, где огонь горит так
открыто, что только очень сильная тяга может унести дым в трубу. По
отношению к огромной пещеристой нише камина он выполнял ту же роль, что
восточный заслон из деревьев в открытой ветрам усадьбе или высокая северная
стена в саду. Снаружи от ларя свечи оплывают, пряди волос развеваются,
молодые женщины дрожат и старики чихают. Зато внутри - рай. Ни единое
дуновение не колеблет воздух, спины так же согреты, как и лица, и в этом
благодатном тепле песни и затейливые рассказы о старине рождаются из уст
сидящих столь же естественно, как спелые дыни на своих плетях в парнике.
Но не те, кто сидел там, интересовали Юстасию. На исчерна-коричиевом
мореном дерезе спинки с необыкновенной четкостью вырисовывалось лицо. Кто-то
стоял, прислонясь к наружному концу ларя, - да, Клемент Ибрайт, или Клайм,
как его здесь звали; Юстасия сразу поняла, что это он и никто другой. Эта
озаренная отблесками свечей голова на темпом фоне была словно небольшая -
фута в два - картина Рембрандта, выполненная в самой подчеркнутой его
манере. И странная притягательность этого лица сказывалась в том, что, хотя
вся фигура стоявшего была видна, взгляд ваш невольно обращался только к его