Томас Гарди. Вдали от обезумевшей толпы - ГЛАВА XIV
95 >
темноте ночи перед ним смутно вставал образ незнакомки, приславшей письмо.
Чья-то рука, _женская_ рука, водила пером по этой бумаге, где начертано его
имя; ее глаза, глаза, которых он не видел, следили за начертанием каждой
буквы, а мысли ее в это время устремлялись к нему. Почему она думала о нем?
Ее рот, ее губы - а какие они - алые, бледные, полные, сморщенные? -
непрестанно изменяли выражение, в то время как перо скользило по бумаге и
уголки рта трепетно вздрагивали? А что они выражали?
У этого видения женщины, пишущей письмо, как бы иллюстрирующего
написанные слова, не было сколько-нибудь определенного облика. Это была
какая-то призрачная тень, что в известной мере соответствовало
действительности, так как сама виновница письма спала сейчас крепким сном,
не думая ни о любви, ни о каких письмах на свете.
Стоило Болдвуду забыться сном - виденье облекалось в какую-то форму и
уже переставало быть призраком, а очнувшись, он видел перед собою письмо как
бы в подтверждение своего сна.
Ночь была лунная, и луна светила как-то по-особенному. В окно падал
отраженный свет, и его бледное сиянье, подобно отблеску сверкающего снега,
отсвечивало вверх, причудливо озаряя потолок, отбрасывая неожиданные тени и
освещая углы, обычно скрытые в тени.
Содержание письма не так взволновало Болдвуда, как самый факт его
получения. Среди ночи ему внезапно пришло в голову, нет ли в конверте
чего-нибудь еще, кроме обнаруженный им открытки. Он вскочил с кровати и в
призрачном лунном свете схватил письмо, вытащил открытку, судорожно
встряхнул конверт, провел пальцем внутри. Нет, больше ничего не было. Он
снова, в который раз, пристально уставился на вызывающую красную печать.
"Женись на мне", - громко произнес он.
Сдержанный, чопорный фермер снова вложил письмо в конверт и сунул его в
раму зеркала. Мимоходом он взглянул на свое отражение и увидел бледное лицо
с какими-то неопределенными чертами; увидел плотно сжатые губы, широко
раскрытые, блуждающие глаза. Ему стало как-то неприятно и не по себе оттого,
что он так взвинчен, и он снова улегся в постель.
Но вот занялся рассвет. Было еще так рано, когда Болдвуд встал и
оделся, что, несмотря на ясное, безоблачное небо, все казалось сумрачным,
как в хмурый, ненастный день. Он спустился вниз, вышел из дому и пошел
направо к калитке, выходившей на поле. Подойдя к изгороди, он остановился и,
опершись на нее, огляделся кругом.