Томас Гарди. Вдали от обезумевшей толпы - ГЛАВА VI
44 >
действие коих явно отражалось на голосовых связках говорившего. А говорил
тот, который держал вожжи.
- Так про нее все и говорят - спесивая бабенка!
- Ну, ежели так, я на нее и глаз не смогу поднять. Где уж мне, упаси
бог, - кхе-кхе-кхе! Я человек робкий!
- М-да, уж так-то собой кичится! Говорят, всякий раз на ночь, перед тем
как спать лечь, в зеркало смотрится, чтобы чепчик как следовает надеть.
- А сама незамужняя! Надо же!
- А еще говорят, на фортепианах играет! Любой церковный мотив на такой
лад разделает, что за самую тебе разудалую песню сойдет, слушаешь - душа
радуется.
- Ну и ну! Выходит, нам с тобой повезло, я ровно как воспрял духом! А
платит она как?
- Вот уж этого я не знаю, мистер Пурграс.
У Габриэля, прислушивающегося к этому разговору, нет-нет да и мелькала
дикая мысль, не о Батшебе ли это идет речь. Конечно, допустить всерьез такое
предположение не было никаких оснований, потому что хотя они и ехали в
сторону Уэзербери, но, возможно, путь их лежал дальше, да и женщина, о
которой они говорили, была явно хозяйкой какой-то усадьбы. Они как будто уже
подъезжали к Уэзербери, и, чтобы не пугать зря увлекшихся разговором
спутников, Габриэль незаметно соскочил с телеги. Он направился к проходу в
изгороди и, подойдя ближе, обнаружил, что это ворота и они закрыты; он
уселся на перекладину и стал раздумывать - идти ли ему в деревню искать
дешевого ночлега или устроиться еще дешевле где-нибудь вот тут, под скирдой
или под копной сена. Грохот и скрип телеги замерли где-то вдали. Оук уже
совсем было собрался идти, как вдруг заметил налево от себя, так примерно в
полумиле, какой-то необыкновенный свет. Он пригляделся - свет у него на
глазах заполыхал ярче. Что-то горело.
Взобравшись снова на перекладину ворот, Габриэль спрыгнул на ту сторону
и очутился на вспаханном поле; он бросился бегом наперерез, прямо на свет.
Зарево, пока он бежал, выросло вдвое и от того, что огонь разгорался, и от
того, что он теперь был совсем близко от него; в ярко полыхающем свете
впереди отчетливо выступили высокие стога и скирды. Горело на гумне.
Желто-багровый отсвет - отсвет пламени за безлиственной оголенной
оградой озарил усталое лицо Оука, и сплетающиеся тени голых колючих веток
заплясали узором по его блузе и гетрам, а металлический крюк его пастушеской
клюки засверкал серебром. Он остановился у изгороди перевести дух. На гумне
как будто не было ни души.