Library

301 >

руководили не столько хозяйственные, сколько личные  соображения,  предложил
Оуку в его личное пользование  коня,  что  позволяло  быстро  переезжать  из
одного места в другое, так как фермы находились бок о  бок.  Во  время  этих
переговоров Болдвуд непосредственно не общался с Батшебой, имея дело лишь  с
Оуком, который служил посредником между ними.  Под  конец  все  уладилось  к
общему благополучию, и вот Оук, сидя на крепком  низкорослом  жеребце,  стал
ежедневно объезжать вдоль и поперек участок земли почти в две тысячи  акров,
с довольным видом оглядывая эти владения, как будто весь урожай  принадлежал
ему, меж тем как хозяйка одной половины имения и хозяин другой сидели у себя
дома в угрюмом уединении.
     В связи с этим весной в приходе пошли толки о  том,  что  Габриэль  Оук
проворно выстилает перьями свое гнездышко.
     - Что ни говори, - судачила Сьюзен Толл, - а Гэб Оук вовсю расфорсился.
Три раза в неделю ходит в начищенных сапогах, по воскресеньям на нем высокая
шляпа, а уж о рабочей блузе он и думать забыл. Пыжится Оук,  как  бентамский
петух, и, глядя на него, я диву даюсь да помалкиваю.
     У Батшебы Габриэль был на жалованье, и размер  его  не  зависел  от  ее
доходов. Но вскоре стало известно, что с Болдвудом он  заключил  соглашение,
по которому ему  причиталась  известная  доля  прибыли,  разумеется,  весьма
скромная; все же участвовать в доходах было почетнее, чем работать по найму,
эта сумма могла увеличиваться, не то что жалованье. Иные стали называть Оука
скупердяем, видя, что теперь, когда положение его значительно улучшилось, он
живет среди той же обстановки, все в том же коттедже, сам  чистит  картошку,
штопает себе носки, а порой даже своими руками стирает себе  белье.  Но  Оук
проявлял какое-то вызывающее безразличие к общественному мнению, вдобавок он
строго придерживался старых привычек и обычаев лишь потому, что они  старые,
и можно было по-разному истолковывать его поведение.
     В сердце Болдвуда стала зарождаться великая  надежда.  Его  беззаветную
преданность Батшебе можно было бы назвать любовным безумием,  которое  ничто
на  свете  не  могло  ослабить  или  излечить  -  ни  время,   ни   перемена
обстоятельств, ни дурная или добрая молва. Лихорадочная надежда  возрастала,
подобно горчичному зерну, во время затишья,  которое  наступило,  когда  все
пришли к убеждению, что Трой утонул. Он трепетно лелеял надежду  и  даже  не
обдумывал своих планов, опасаясь, как бы действительность  не  показала  ему
все безрассудство его мечтаний. Наконец Батшебу уговорили  надеть  траур,  и

Следующая

301 >