Томас Гарди. Вдали от обезумевшей толпы - ГЛАВА XLIV
277 >
К востоку чаща папоротников расступалась, и предрассветное сияние
привлекло взгляд Батшебы. У самых ее ног начинался склон, где густо
разрослись живописные папоротники, раскинувшие во все стороны желтые
перистые крылья, а внизу, в ложбине, виднелось небольшое болотце,
испещренное россыпью поганок. Болотце застилал утренний туман, вредоносная,
но великолепная серебряная пелена, пронизанная светом, но не совсем
прозрачная, - стоявшая по ту сторону болота изгородь смутно вырисовывалась
сквозь светозарную дымку. По краям пади густо разросся тростник; кое-где в
лучах восходящего солнца блестели стебли касатика, словно лезвия кос. Болото
имело зловещий вид. Казалось, из недр земли, от подземных вод над влажной
губительной порослью поднимались ядовитые миазмы. Поганки всевозможных видов
расплодились на болотце, вырастали из прелой листвы, покрывали пни. Взгляд
Батшебы рассеянно скользил то по слизистой грибнице, то по клейким шапочкам
поганок. Одни были усеяны крупными пятнами, словно обрызганы артериальной
кровью, другие - шафранно-желтого оттенка, третьи на тонких ножках, длинных,
как макароны. Попадались и кожистые шапочки сочных коричневых тонов. Падь
казалась рассадником всякой заразы, хотя и находилась по соседству с
местами, дышавшими уютом и здоровьем. Батшеба поднялась, содрогаясь при
мысли, что провела ночь на краю этой угрюмой топи.
Но вот на дороге снова послышались шаги. У Батшебы нервы были до
крайности напряжены, она притаилась в зарослях. Вскоре появился пешеход. То
был мальчишка-школьник; через плечо у него был перекинут мешочек с
завтраком, а в руке книжка. Он остановился у калитки и, глядя себе под ноги,
бормотал так громко, что она могла разобрать слова:
- "Боже, боже, боже, боже, боже!" Это я заучил... "Даруй нам, даруй
нам, даруй нам, даруй нам..." Это я уже знаю... "Милость твою, милость твою,
милость твою, милость твою..." И это знаю...
Зубрежка продолжалась. Мальчишка, как видно, принадлежал к разряду
тупиц, книжка была не что иное, как псалтырь, и таким способом он
задалбливал псалмы. При самых острых пароксизмах душевной боли некий
поверхностный слой сознания остается незатронутым, и подмечаются всякие
мелочи; Батшебу слегка позабавил маленький зубрила, но вот и он удалился.
Тем временем оцепенение сменилось тревогой, а тревогу начали заглушать
все усиливающиеся голод и жажда. Вдруг на холме с противоположной стороны