Томас Гарди. Вдали от обезумевшей толпы - ГЛАВА II
15 >
посуде и инструментам. В углу стоял посох, а вдоль стен и на полке
выстроились бутылки и жестянки со всякими средствами, необходимыми для ухода
за овцами, для их лечения и оперирования. Главными из этих средств были
спирт, скипидар, деготь, магнезия, имбирь и касторовое масло. На угловой
полке лежали хлеб, сало, сыр, стояла кружка для пива или сидра, а в углу под
полкой - фляжка, из которой, видимо, и наливали в кружку. Тут же, рядом со
съестными припасами, лежала флейта, которая скрашивала своим пеньем
томительные часы бодрствования одинокого фермера. Хижина проветривалась
посредством двух круглых отверстий, похожих на иллюминаторы с деревянными
задвижками.
Пригревшись у печки, ягненок зашевелился и заблеял, и этот звук, едва
коснувшись слуха Габриэля, мгновенно вошел в его сознание, как нечто
ожидаемое. Он моментально проснулся и, очнувшись с такой же легкостью, с
какой он незадолго до этого погрузился в крепчайший сон, взглянул на часы,
обнаружил, что часовая стрелка опять соскользнула, надел шляпу и, взяв
ягненка на руки, вышел с ним в темноту. Положив малыша к матери, он отошел
на несколько шагов и, остановившись, стал внимательно оглядывать небо, чтобы
определить по положению звезд, который сейчас может быть час.
Сириус и Альдебаран, повернувшись к беспокойным Плеядам, уже прошли
половину своего пути по небу южного полушария, а между ними висел Орион, и
это пышное созвездие, казалось, никогда не пылало так ярко, как сейчас,
когда оно словно повисло над горизонтом. Кастор и Поллукс мирно светились на
самом меридиане, а сумрачный, полый квадрат Пегаса тихонько поворачивался на
северо-восток; далеко за лесом, словно лампа, висящая среди обнаженных
деревьев, поблескивала Вега, а кресло Кассиопеи стояло, чуть покачиваясь, на
верхних ветвях.
- Время час, - определил Габриэль.
У него нередко бывали минуты, когда он живо чувствовал, что в жизни,
которая выпала ему на долю, есть своя прелесть, и вот сейчас, покончив со
своими наблюдениями, он продолжал стоять и смотреть на небо, но уже не как
на полезный механизм, а с восхищением, как на прекрасное произведение
искусства. С минуту он стоял словно потрясенный полной отчужденностью этой
живущей своей жизнью бездны, или, вернее, ее непричастностью ко всему
людскому, ибо на всем пространстве, которое она обнимала, не было ни видно и
ни слышно ни души. Люди с их распрями, заботами, радостями как будто и не