Кен Кизи. Порою нестерпимо хочется... - Читать...
9 >
вперед.
-- Вон! -- Ивенрайт торжествующе указывает вперед. -- Вон ответ Хэнка
Стампера!
Дрэгер следует взглядом за его рукой и замечает, что там, в тумане,
что-то болтается, какой-то предмет висит словно на удочке перед этим древним
и странным домом на том берегу... "А что это?.." Он подносит бинокль к
глазам и вращает указательным пальцем колесико настройки. Он чувствует, что
собравшиеся замерли в ожидании. "Я никак не..." Предмет расплывается,
мелькает, вертится, исчезает и наконец попадает в фокус -- и мгновенно он
чувствует удушливую вонь, втекающую в его саднящее горло...
-- Похоже на человеческую руку, но я не... -- Вот это предчувствие беды
расцветает полным цветом. -- Я... что это? -- Но вокруг машины уже начинает
звучать колючий промозглый смех. Дрэгер произносит проклятие и в слепой
ярости пихает бинокль кому-то в лицо. Даже поднятое стекло не может
заглушить хохота. Он наклоняется вперед, к шаркающим "дворникам". -- Я
поговорю с ней, с его женой -- Вив? -- в городе, я узнаю... --
Разворачивается и выезжает на шоссе, спасаясь от громовых раскатов хохота.
Сжав зубы, он снова вписывается в виражи, выделываемые этой стервозной
рекой. В душе у него все смешалось, его захлестывают волны злобы -- никогда
в жизни над ним никто не смеялся, не говоря уж о таких идиотах! Он весь
клокочет от слепой безумной ярости. Но что страшнее всего -- он подозревает,
что над ним смеялись не только эти дураки на берегу -- ну, казалось бы,
почему он должен из-за них так переживать? -- но и еще кое-кто невидимый,
прячущийся за окном второго этажа этого чертова дома...
Что могло произойти?
Кто бы там ни подвесил эту руку, он был уверен, что бросает всем такой
же насмешливый и дерзкий вызов, как и сам старый дом; ведь тот, кто взял на
себя труд подвесить эту руку на виду у всей дороги, не поленился связать все
пальцы, кроме средне го, который торчал вверх в универсальном жесте издевки
над всеми проходящими и проезжающими Более того, Дрэгер не мог отделаться от
ощущения, что в первую очередь этот вызов был адресован именно ему. "Мне! Он
унизил лично меня за то... за то, что я так заблуждался. За...". Он поднял
этот бессовестный палец против всего истинной и благородного в Человеке;
богохульно противопоставил его вере, взращенной за тридцать лет, более чем
за четверть века самопожертвования во имя честного труда, -- восстал против
идеологии, почти религии, постулаты которой были аккуратно за писаны и