Кен Кизи. Порою нестерпимо хочется... - Читать...
36 >
на Генри, Бони Стоукс скорбно качал головой:
-- Я просто думаю о девушке, Генри; потому что, как ты ни силен, а уж
не такой одер, как был прежде, -- неужели тебя не волнует, что день за днем
она сидит одна-одинешенька?
Генри подмигивал, смотрел искоса и ухмылялся:
-- Что за шум, Бони? Кого это волнует, такой же я одер или не такой же?
-- Скромность никогда не украшала его. -- Я уж не говорю о том, что
некоторые мужчины так благодатно одарены природой, что им не нужно
заниматься самоутверждением из ночи в ночь; они так прекрасно выглядят и
такие ловкачи в постели, что женщину охватывает дрожь при одном
воспоминании, и она живет лишь надеждой, что то, что она пережила однажды,
когда-нибудь может повториться вновь!
Ослепленный своей петушиной гордостью, Генри никогда даже и не
задумывался о причинах, заставлявших его жену хранить ему верность. Несмотря
на все намеки, он оставался уверенным, что она предана ему и 14 лет,
проведенных ею в его лесном мире, освещены все той же надеждой. И даже
позднее... Его тщеславие не было поколеблено даже тогда, когда она объявила,
что уезжает из Орегона, чтобы отдать Леланда в какую-нибудь школу на
Востоке.
-- Она делает это ради малыша, -- объяснял всем Генри. -- Для этого
маленького проходимца. У него какие-то болезненные приступы, а местные
доктора ничего не могут определить; может, это астма. Док считает, что он
будет чувствовать себя лучше в более сухом климате, -- вот и попробуем. А
что касается ее, можете не радоваться -- у нее сердце разрывается при мысли,
что ей придется бросить своего старика: плачет и плачет дни напролет... --
Он запустил в табакерку свои пожелтевшие пальцы, добыл оттуда щепотку табака
и, сощурив глаза, принялся ее рассматривать. -- Так переживает из-за
своего
отъезда, что я прямо места себе не нахожу. -- И, запихав табак между нижней
губой и десной, он осклабился и посмотрел на окружающих. -- Да, мужики,
кому-то это дано, а кому-то нет.
(Все еще плача, она подходит ко мне и дотрагивается пальцем до моей
распухшей губы. Потом внезапно ее голова откидывается к висящему плакату.
Как будто ей что-то пришло в голову. Вид у нее странный. Она перестает
плакать, и ее охватывает дрожь, словно от порыва пронизывающего северного
ветра. Она не спеша откладывает книгу и тянется к плакату: я знаю, что ей не
удастся его снять, так как в него вбиты два шестипенсовых гвоздя. Она делает