Кен Кизи. Порою нестерпимо хочется... - Читать...
30 >
который не двигаясь стоял у дверцы грузовика, прижимая к бедру коричневый
пакет. -- Да. Шумит и все время требует есть. -- Генри ждал.
-- Ой, -- вдруг вспомнил Бони о пакете. -- Это прибыло для тебя сегодня
утром. Наверно, они в Канзасе прослышали о его рождении.
-- Наверно.
Бони обреченно взглянул на пакет.
-- Из Канзас-Сити. От какого-нибудь родственника?
Генри осклабился, прикрывая рот рукой, абсолютно точно копируя жест
Бони, когда того схватывал приступ лающего кашля.
-- Ну... -- И он рассмеялся, глядя на то, как ерзает Бони. -- Какого
дьявола, давай посмотрим, что он там прислал.
Бони тут же достал уже открытый перочинный нож и разрезал бечевку.
Пакет содержал настенный плакат -- один из дешевых сувениров, продающихся на
окружных ярмарках: херувимы, вырезанные из дерева, вокруг медного барельефа
Христа, несущего агнца по полю маргариток, а внизу выгравировано: "Блаженны
кроткие, ибо они наследуют землю. Матв. 5" -- и записку: "Это моему Внуку;
пусть, когда он вырастет, христианская любовь, сострадание и милосердие ему
будут свойственны в большей степени, чем остальным моим родственникам,
которые никогда не понимали меня и даже ни разу не написали мне. И. А.
Стампер".
Бони был потрясен.
-- Ты что, действительно не написал ни одного письма этому старому
бедняге? Ни разу? -- Это было уже не потрясение, а ужас. -- Но это же
страшная несправедливость!
-- Ты так думаешь? Ну поглядим, может, мне удастся наверстать
упущенное. Поехали-ка, прокатимся со мной до дому.
Когда они наконец оказались в доме, ужас Бони уступил место полному
оцепенению, ибо Генри, взяв доску, покрыл ее грязно-желтой автомобильной
краской, просушил над огнем, в котором горела приложенная Ионой записка, и,
вооружившись толстым красным карандашом -- одним из тех, что использовались
для разметки бревен, -- записал то, что считал поистине необходимым для
своего сына, выразив самую суть того семейного порока, который Иона заметил
в его глазах еще под солнцем Канзаса. Генри трудился, усевшись на край
постели, в которой лежала сорокапятилетняя женщина, ставшая его женой после
смерти матери, -- под неистовый крик новорожденного и под ошеломленным
взглядом Бони, -- упорно выводя собственные слова поверх запечатленного в
меди высказывания Иисуса. На слабые протесты жены он отвечал лишь
саркастической ухмылкой, представляя себе, что бы сказал старый набожный