Кен Кизи. Порою нестерпимо хочется... - Читать...
22 >
виднелось чистое спокойное и голубое небо. По земле же полз туман, он
тянулся от реки, подбивался к фундаменту дома, вгрызаясь в новые
светло-желтые балки своим беззубым ртом. Иона даже различал слабое шипение,
не лишенное приятности, словно кто-то задумчиво посасывал и причмокивал...
Так какой же смысл в труде человеческом, совершаемом под солнцем, если
все здесь -- и деревья, и кустарник, и мох -- неутомимо отвоевывают все
обратно? Клочок за клочком отвоевывают обратно, пока человек не начинает
ощущать, что этот город -- просто тюремная камера, окруженная зеленой стеной
дикого виноградника, в которой ему суждено трудиться всю жизнь, день изо
дня, во имя очень сомнительных прибылей, пахать от рождения до смерти,
утопая по колено в грязи, то и дело наклоняя голову, чтобы не задеть низко
нависающее небо. Вот и весь город. Камера с низким потолком, грязным полом,
окруженная стеной деревьев. Он мог даже увеличиваться в размерах, но обрести
постоянство?.. Он мог расти, распространяться, но обрести постоянство?..
Никогда. Древняя чаща, земля и река сохраняли свое превосходство, ибо они
были вечны. А город преходящ. Созданное человеком не может быть неизменным и
постоянным. Впрочем, есть ли что новое под солнцем, о чем можно было бы
сказать: видишь, вот новое? Все уже было, было перед нами. Я говорю.
...Зевая, по пояс в тумане, ты направился к дому, недоумевая: проснулся
ты уже или это еще сон, а может, и то и другое разом? Разве такого не может
быть? Обернутая туманом земля и эта ватная тишина -- словно во сне.
Воздух
недвижим. В лесу не слышно даже лая лисиц. Вороны не каркают. Над рекой нет
ни единой утки. Привычный утренний ветерок не перебирает листья крушины.
Слишком тихо. И только это слабое, приглушенное чмоканье и посасывание...
А пространство? Разве не утверждалось в брошюрах, что здесь
есть
простор для деятельности? Может, и так, только с этой чертовой
растительностью, обступающей тебя со всех сторон, разобраться в этом было
трудно. А дальше пары сотен ярдов вообще ничего не было видно. Там, на
равнине, был настоящий простор. Стоило оглянуться -- и ты начинал ощущать
сосущее чувство где-то под ложечкой, ибо вся эта, докуда видно глазу,
плоская и девственная земля была до тебя и останется такой же после твоей
смерти. Но человек привыкает к ровному пространству, привыкает и перестает
испытывать дискомфорт, точно так же как он привыкает к холоду или темноте.